Еще не умерла. Ешь

Еще не умерла. Ешь

Рейтинг:   / 3
ПлохоОтлично 

Земляк вошел в хату. Помещение - среднее между коммунальным бараком с косметическим евроремонтом и аутентичным сельским домиком - показалось ему теплым, но влажным. Всеобщее похолодание, из-за которого зимы стали лютыми, а лето дождливым, сырым, с вечными слякотью и насморком, оставило свой след на стенах. Несвежая побелка - не сегодня и не вчера - покрылась черными лапками плесени. «- Вы, хохлы, стены кизяком мажете! - Зато с клопами, как кацапы, не спим!» - вспомнились рассказы бабушки о пребывании в Саранске. Переступив порог, Земляк сразу же споткнулся взглядом о неприкрытые свидетельства тлена и разрушения.

Вечерами он возвращался на «автопилоте». По местным меркам Земляк не «закладывал». На спирт не оставалось ни времени, ни денег, ни сил. Тупой физический труд изматывал, выбивал всякое желание думать о вечном и развлечениях. Тело лихорадочно искало безопасную дорогу к дому. Включался древний мозг рептилий, и Земляк перемещался в пространстве инстинктивно. День состоял из фрагментов: пробуждение на работе, конец смены, полтора часа беспокойного сна в автобусе. Затем, в полудреме, Земляк брел по улице рабочего поселка, от дома 14 до номера 32. Из нашего века в Голодомор, как заметил один столичный остряк. С полузакрытыми глазами Земляк пересекал, отчасти промаркированную границу своего жилища. Покосившийся штакетник вызывал жалость и презрение. Заборчик недавно обновили светло-синим, но краска отказывалась держать труху. Местами дерево полностью сгнило и упало на землю. Межа оголилась, но латать дыры никто не собирался. Только красили. Через такие проемы Земляк попадал во двор. Огромное пространство перед домом стало приютом ржавого наследия прошлого. Дедовский мангал. Сломанные промышленные весы. Забытая кем-то из соседей коптильня. Так и не разобранный хлам из поваленного сарая.

Чтобы попасть в жилище, Земляку приходилось каждый раз лавировать между надолго прописавшимися во дворе вещами. Такими ненужными и такими родными. Минуя пространство с окалиной, перед Земляком открывался вид на крыльцо и сени. Единственное, что осталось от предыдущих владельцев. После покупки (в данном вопросе не все было чисто и до конца ясно) родственник Земляка с особо изощренным садизмом взялся разрушать вполне годные постройки, но так и не завершил начатое. Завалил только часть здания, а крыльцо и сени проявили стойкость. Родственник чертыхнулся, плюнул, перекрасил недобитое жилище в подсолнечные цвета. Кстати, каждым летом по неизвестной причине краска выгорала, из-за чего беспорядок во дворе приобретал вид палитры безумного художника: от коричнево-желтых оттенков до красно-оранжевых.

Очистив имущество от всех напоминаний о старом хозяине, родственник Земляка на перекладных притащил откуда-то с запада фамильное имение. Естественно, что долгое путешествие волоком по горам и по долам негативно сказалось на постройке, растерявшей дешевый лоск. Щербатое и угловатое, строение уродливо выделялось на серой картине рабочего поселка. Такое положение никак не устраивало родственника Земляка, мучило его самолюбие, но для капитального ремонта не хватало ни средств, ни навыков. Тогда, не мудрствуя лукаво, родственник Земляка решил взять кредит. Львиную долю благополучно пропили-проели, а на остаток - кое-как подлатали хибару.

Возврат долга и дом требовали пристального внимания, но родственник Земляка потерял к ним всякий интерес. Он увлеченно красил штакетник, сени с крыльцом, а иногда, побитый окалиной хлам. Выбор правильного тона стоял на первом месте, договор с ростовщиками и условия жизни семьи в рейтинг его приоритетов не входили.

Никто толком не мог сказать, когда и с какого перепуга пропал яростный колорист. Он просто исчез, оставив неоплаченные долги, полуразрушенный двор и пару крепких выражений от соседей.

Нянька осталась за мужика.

***

Женщина, с присущей бабам слезливостью причитала перед кредиторами и людьми.

- Как ей одной тащить непосильную ношу?

+ Продать имущество она не может. Оно - от великих предков, достойных самого высокого уважения и почета.
+ Заемщики родственника Земляка также достойны уважения.
+ И система кредитования тоже достойна.
+ И справедливость банковская должна восторжествовать,
- но и людей понять можно: как им без средств к пропитанию жить, хоть и неумные они?..

Поток уместных и не к месту фраз заставлял кредиторов временно ретироваться. Они заключали с Нянькой новый договор, давали немного денег, которые шли на погашение старых долгов и размножению новых.

Передышку Нянька тратила на хозяйство. Правда, хватало ее на мытьё полов, вытирания пыли с немногочисленных вещей и на кантовку бесполезного хлама перед домом … Иногда она красила. Привычка осталась еще от совместной жизни с родственником Земляка. Хотя для соседей Нянька оставалась бабой счастливой и довольной судьбой.

***

Земляк вошел в дом и повесил фуфайку на прислоненные к стене вилы. Без одного зубца инструмент напоминал поверженный посох Нептуна. Когда-то родственник Земляка, в приступе бессилия атаковал нерушимое крыльцо эффективным предметом для любого более-менее приличного крестьянского восстания или, на худой конец, недорогой предвыборной кампании. После безуспешного нападения, вилы потеряли плоский зуб и пришли в полную негодность, а сделанная на совесть постройка продолжала раздражать глаз. Теперь «ветеран войны с позорным наследием прошлого» за ненадобностью стоял у входа в жилье и, подобно лакею, принимал верхнюю одежду редких гостей и нерадушных хозяев. В условиях всеобщего похолодания и местной безалаберности декоративные вилы и рабочая фуфайка стали необходимыми атрибутами любого маломальского домашнего хозяйства. Такими же, как икона и черная панель.

Икона у Няньки была. Она, как положено, занимала красный кут комнаты, находясь, аккурат, напротив черного прямоугольника телевизионной панели. Когда включали телевизор, образ накрывали узорными кружевами. Они служили защитой от пыли на панели и украшением интерьера. Чаще икона (Земляк не знал, как она называлась) обряжалась в кружева вечером, как только на экране появлялись итоговые новости. Отблески телесюжетов на ткани соединялись в причудливых комбинациях. Если бы рядом с электронными кляксами Роршаха находился психолог, он с уверенностью заявил, что святому изображению претит языческий марафон на исходе дня хозяев у телевизора.

К иконе в доме подходили все реже. Иногда по праздникам, да в минуты отчаяния. Когда, казалось, что небеса рухнули, а благополучию дела мешают козни врагов и происки нечистой силы. Но с появлением телевизора моментов подобных становилось меньше, а бытие приобретало вязкость и безнадежность черной жижицы. Похожей на ту, в которой вязнут чайки и пеликаны после ужасных катастроф гигантских океанских танкеров. Хотя жизнь хозяев, нисколечко, не была нефтью, кровью земли, а лишь казалась ею. Симуляцией черного экрана, эффектом присутствия на пляже, интересом к трагедии птиц и отсутствием какого-либо желания помочь. Пернатые, перепачканные нефтью, нисколечко не походили на богачей, зарвавшихся нуворишей, они выглядели жертвами чудовищной ошибки, перечеркнувшей устремления ввысь: к небу, к солнцу, к ветру, к полной свободе полета. Знали разве что глупые печальные головы из черного экрана мучаются ли птицы на самом деле. Головам приходилось верить на слово, хотя ты никогда их не видел и вряд ли увидишь. Не увидишь, как при помощи специального органа, подаренного им миллионами лет эволюции, чайки и пеликаны перерабатывают углеводородные соединения в реактивное топливо. Когда химическая реакция завершена, они взмывают на третьей космической к звездам, прочь с этой планеты к иным мирам, где никто не решает за тебя и не допускает фатальных ошибок.

Часто по телевизору звучала заунывная мелодия. На первых звуках Нянька и родственник Земляка вскакивали, делали вымученные лица, прижимали ладони к груди и подпевали музыке из динамиков. Перевирая слова, без слуха, они превращали грустную, блеклую мелодию в призыв мертвых. Из песни Земляк помнил только четверостишие:

Мы всегда останемся братьями
и по крови, и по матери.
С несогласными будем карателями,
негодяями и предателями.

***

Земляк по приходу домой тоже задерживался у телевизора. Особенно, когда показывали малую родину, страну копоти и фальшивых гор. Отец с матерью жизнь прожили на одном месте, никуда не выезжали, и, казалось, были счастливы. Их хватало на то, чтобы прийти, снять грязную одежду, взять чистую, спросить «как прошел день?», выпить для аппетита, съесть чего-нибудь горячего, за едой поругать взгляды таких, как родственник Земляка, если повезет, поприставать друг к дружке и, получив «зеленый свет», быстро и ритмично сбросить накопившееся с предыдущего раза напряжение. Сон у родителей напоминал людской мор. Или зарядку автомобильного аккумулятора. За всю ночь они ни разу (сколько помнил себя Земляк) не просыпались, не переворачивались и даже, казалось, не дышали. Набравшись сил, родители уходили на работу, ругаемую, но необходимую и жизненно важную для них.

С Няней отец и мать общались письмами, с родственником Земляка не общались вовсе. Но осуждали, выговаривая Няне, его «идиотские» (со слов родителей) «архитектурные проекты» и методы ведения хозяйства. Между семьей Няни и родителями установилась зона взаимного презрения и недопонимания, что никак не мешало поддерживать родственные взаимоотношения на общесемейных праздниках. Особенно в таком диалоге преуспели женщины. Они-то и были главными инициаторами общения и мостиками между мужьями и чуждой им точкой зрения. Родители Земляка всю взрослую жизнь отдали производству, поэтому их век оказался недолгим. Как деталь - пусть и самой современной отлаженной машины - рано или поздно (а чаще первое, чем второе) приходит в негодность, так и человек. Его здоровье на производстве – вредном и опасном (но прибыльном) - не может рассчитывать, что все всегда будет «тип-топ» да «тик-так». Земляк считал, что родители умерли рано. Умерли в один день, умерли от снаряда, предназначенного, чтобы сбивать астероиды. Космические убийцы. Но оружие звезд с неба не хватало и, недолго думая, подкорректировало линию жизни родителей Земляка. Спекшаяся от жара в стеклянную стену, линия стала чертой, навсегда отделившей отца от сына, мать от сына. «От черни к звездам» гласила надпись на снаряде, «Пуля – дура, ты ж - молодец» - последнее, что успел сказать отец.

***

Няня не любила Земляка, но воспитывала «как положено, чтобы перед людьми не было стыдно». Действительно, перед соседями нечего было стыдиться. Но родственнику Земляка оставалось муторно. Он мучился от мысли, что вынужден содержать неблагодарное отродье, которое думает иначе, ни как он. Уверенный, что Земляк не слышит, родственник упрекал Няню за мягкотелость. «Посмотришь,- не унимался он, - пригретый на груди змееныш вырастит и наделает беды. Дурное семя, неразумное». Такие лекции по правилам любви к отчизне и ненависти к инакомыслию продолжались часами. Родственник Земляка не помнил, игнорировал, не знал или считал за нормальный порядок вещей тот факт, что деньги на погашения долга перед банкирами присылались его идеологическими противниками. Принимать переводы родственнику Земляка стыдно не было, и руки они, что называется, не жгли. Ожоги оставались на ладонях отца Земляка, когда он зарабатывал эти деньги.

***

При сложившихся обстоятельствах Земляк на судьбу не пенял. Без любви, но с женской заботой и не растраченным материнским инстинктом, Няня его вырастила. Потом отправила на учебу, устроила на работу, похожую на ту, что раньше занимались родители, но - из-за отсутствия заказов на продукцию - более бессмысленную и менее оплачиваемую. Бездетной Няню сделал родственник Земляка. Люди судачили, что он не способен был ни к какому делу:, ни физическому, ни интеллектуальному, ни любовному. «Ни доски строгать, ни детей», - посмеивались местные. Еще молодой, Няня в отчаянии бросалась в объятья к видным соседям: то к Попову –справа, то к Кзёндзевичу – слева. Но те, как мужики недурные, крепко стоящие на ногах и верные семейным обязательствам, только подтрунивали над ней при народе, говорили на ушко любезности молодке наедине и мяли помаленьку ее у нее в прихожей. И Попов, и Ксёндзевич следили в оба, как бы ненароком и шалости не вылезли, как говорится, боком, и не пришлось выполнять сладкие обещания вырвавшиеся нечаянно в порыве страсти.

Никто особо не боялся мужика чернобровой прелестницы, но на рожон не лезли. Все-таки от родственника Земляка, если бы кто вздумал обрюхатить Няню, можно было ожидать скандала и пепелища. Щекотливая ситуация решилась бы и полюбовно, то есть за деньги. Но оно кому-нибудь надо платить за то, что получаешь даром?! Соседи - что справа, что слева – имуществом дорожили. Да и с деньгами никто из них расставаться не торопился: обещали, любезничали, оставляя счастливую женщину с приподнятой до груди юбкой в хорошем расположении духа и с надеждой на многодетное завтра. Завтра наступало, оставляя счет детей (своих и, по мнению родственника Земляка, примазавшихся) на цифре 1, приумножая ненависть станционных курв. Падшие женщины, из-за безграничного доверия Няни и уверенности в особое предназначение, стали сомневаться в своих профессиональных качествах, оставаясь без заработка. Попов и Ксёндзевич, хоть и были настоящими мужиками, но шалавами брезговали. Во-первых, им вера не позволяла. Что примечательно, каждому своя. Во-вторых, веселье с девкой на час, а денежку ей отдай навсегда. В-третьих, только узнай, что муж связался с привокзальной прошмандовкой, жена могла справедливо выписать билет в один конец по маршруту «Чемодан-Вокзал-Евраззея». Последней, самой убийственной аргументацией было риторическое «зачем путать себя на железнодорожных путях с пусть и путной путаной, если попутно путешествуешь через огород к Няньке и рубишь интимную путаницу, вызванную страданиями чресл, об упругий зад соседки, согласной на все ради заверений в верности, древности, равности, здравости рода и способности подарить крепкое потомство. Пусть не в этот раз, так обязательно в следующий».

Нянька и сама уже не сильно верила увещеваниям Попова и Ксёндзевича, но продолжала одаривать их интимным расположением. То ли по привычке, то ли в порыве отчаянного мессианства и навязанного самой себе фатализма. Даже в минуты, когда соседки осыпали ее проклятьями, она не отказывала в ласках их настырным мужьям, повадившимся в последнее время приходить разом. Подарив нежность, она становилась перед иконой. Неистово молила Господа-Бога простить ее, подарить ребеночка, наставить на путь истинный. Но путь запутывался, с каждой такой молитвой паутиной отделяя ее от Создателя. Всевышний становился от нее все дальше и дальше, и о нем напоминала только коптящая лампадка. Скоро толстым слоем копоти покрылся лик на иконе. Может, масло испортилось или светильник неверно повесили– кто ж теперь скажет?!. Как бы там ни было, но святой образ стал подобен птице, с ног до головы покрытой черным саваном из нефти. Он сам просил помощи у просящей. Нянька кинулась не сразу. Отмыть жирный слой сала отмыла, но воротить прежний вид не смогла. Взгляд на иконе потускнел, благостное свечение померкло, слава ушла из обиталища. Чудилось, будто изображение стыдливо прячется от Няньки, ищет повод, чтобы воротить взгляд. Нянька поняла. Ничего не сказав, она укрыла икону тканью с узорами и кружевами и больше к ней не приближалась. Пропал и черный прямоугольник напротив – телевизор с этого момента в доме не выключали. Разом с нянькиным домом в жилище поселился второй дом. Хоть он и походил на собрание больных душой, но ощущался приятнее обнаружившейся действительности.

***

Земляк оторвал глаза от необычного узора плесени - рисунок напоминал расположение военных баз на секретной карте - посмотрел в сторону накрытого стола. Настало время вечери-ужина. На столе, который родственник Земляка привез с хатой откуда-то с запада, что-то лежало, накрытое узорной тканью с кружевами. Судя по размерам, человек или хорошая свинья. За столом - один - на лавке, второй - на изящном резном стуле в стиле рококо - сидели Попов и Ксёндзевич соответственно. Именно сейчас Земляк вспомнил, что этим стулом очень гордился муж Няньки, хвастался перед гостями и по десятому кругу рассказывал историю приобретения семейной реликвии. Хотя, по сути, стул была всего лишь осколком весьма солидного для своего времени мебельного гарнитура из экспозиции одного из авторитетных западных музеев (По другой версии, богатый интерьер родным родственника Земляка достался после грабежа одной усадьбы знатного помещика). Темные люди не знали, как ухаживать за элитными вещами, и очень скоро из всей коллекции мебели сохранился только стул в стиле рококо.
- Земляк, мы, право, заждались, - начал, было, Попов.

- А я надеялся, что всю похабщину, вы закончили и отправились восвояси, - грубо парировал Земляк.
-Тут такое дело … - хотел продолжить Попов.
- Денег нет, вчера приходили банкиры. Сказали, что долг - чтоб они так перед Господом унижались – вырос. Зарплаты моей не хватает. Уведомили, заберут у Нянька почку… Я им в зубы бумажки всучил - что в хате осталось - и послал куда подальше. Так, что, звыняйте, ничем помочь не могу, - в такой же грубой манере продолжил Земляк.

- Мы в курсе, - вступил в беседу Ксёндзевич. – Они и сегодня приезжали. Зашли в дом, осмотрелись, что ценного есть. Кроме иконы, ничего не взяли … ну и почек…
- Почки забрали?! У Няньки?! – не поверил сказанному Земляк.
- Да, - продолжил Ксёнзевич. – Сказали, кому-то они нужнее, а «беспорадной дуре» недолго мучится осталось … Они так сказали.

- Ты это, Земляк … не переживай, за долги. Не волнуйся. Мы посовещались с Ксёндзевичем и простили все нянькино, - Попов попытался успокоить Земляка и поднялся из-за стола. Земляк краем глаза заметил на пальце у соседа знакомое кольцо с янтарем. В нем застыло насекомое, сильно смахивающее на двухголового птеродактиля. Доисторического ящера, который никак бы в столь изящно отделанный камень не поместился. Попов часто, под тем или иным предлогом, пытался выманить у Няньки перстень, но она неустанно повторяла «Это подарок, уж извини, Попов. Порешили, и мрык с ними». Никакие доводы, архивные выкладки и доказательства, будто раньше кольцо с каменной смолой его роду принадлежало, что Поповы произошли от того самого насекомого в янтаре и украшение дорого исключительно как память о пра- в стотысячной степени-дедушке , не помогали. А помогла смерть Няньки.

- Ей плохо стало у меня в поле, - решил прервать тягостное молчание Попов. Заметив взгляд Земляка на пальце, он поспешно спрятал руки в карманы.

- Долг перед тобой отрабатывала, - ехидно уточнил Ксёндзевич.
-Ксендзевич, ты это брось, - злобно оборвал его Попов. – Думаешь, не видел, кто там обжимался промеж тыквенных грядок? Не надо тут включать «правдоруба». Знаем, какая ты шкура!
Ничего не ответив на откровенно бесстыжую, порочащую честь и достоинство примерного семьянина и гражданина инсинуацию Ксёндзевич, с надуманным апломбом вышел вон.

- Не слушай этого завистника, его всегда зло брало, что Няньке я был больше до души люб. Все он пытался то техникой срамной, то словоблудием сахарным привернуть до себя, чтоб меня оставила. Но Нянька - баба не дурная, знала, что за фрукт. За столько-то лет распробовала, кто из нас яблочко наливное, а кто с червоточинкой, - поток слов по напору приближался к горной реке.
- Так она у вас там, в огороде померла?- уточнил Земляк.
- Нет, это Ксёндзевич вывернул так. В огороде бузина вышла, а в Киеве- черт знает что. Она у меня в поле только сознание потеряла. Ксёндзевич перепугался, стал орать. Боялся - залюбил Няньку до смерти. Он, хоть и оказалось, что мужик по этим делам сноровистый, но смерть бабы, да еще и чужой, ему не нужна. Вот тогда Нянька последний раз и очухалась. Пролепетала, что дело не в позиции, которую Ксёндзевич избрал, а в отобранных по кредиту почках.

[Казалось, сам Попов смаковал подробности своего рассказа, получая нездоровое удовольствие, если не сексуального характера, то близкое к нему].

– Тогда мы и перенесли ее в дом. Положили на стол. Хотели распороть рубахи, чтобы обмыть, да не тут-то было. Рубах у нее на теле тьма тьмущая: современная, прошлый и позапрошлый век, времен Руси Киевской… Диву даешься, как она их всех носила и не запрела?! Дошли с Ксёндовичем до трипольской и еще какой-то шумерской, а потом плюнули, - на этом месте Попов смачно харкнул на земляной пол, - и распороли. Кому их носить?! Да и не факт еще, что они-де подлинные. Может, и поделка какая-то под историческую. Типа, с толку сбить твоего родственника, Земляк, да подольше у юбки своей держать.

- Она жива? – кивнул в сторону накрытого тела Земляк.
-Пока не умерла. Завещала съесть, чтоб с похоронами не возиться, - что есть духу ,выдавливал из себя слезу Попов. – Какая баба была…
-Мне есть? – уточнил Земляк.
-Ты только для приличия начни. Ксёндзевич оббежит соседей, помогут всем миром съесть, - успокоил Попов.
- Какую часть мне?- заволновался Земляк.

- Она тебе вроде мамки была, вот и ешь, что дитяти полагается, - Попов раскрыл тело. Нянька была в белой полотняной рубахе, разорванной на груди. Она напоминала книгу, на забаву публике из которой вырезали бумажную фигурку: голубя, дерево или собаку. Корешок тела обрамляли нижние сорочки разных эпох и культур. Из-за грубого разреза они выглядывали, перекликались, спорили, доказывали свою подлинность, аутентичность материала и уникальность рисунка.

Особенно красиво разорванные рубахи легли вокруг немаленьких молочных желез. Обрамление вызывало банальные ассоциации с набухшими бутонами цветов. Несмотря на возраст, груди Няньки выглядели упругими и больно напоминали искусственные отвалы пустой породы. Те самые насыпи, органично, по мнению Земляка, дополняющие пейзажи земли отца и матери, края, где он родился.

- Уже можно? – переспросил земляк.
- Ешь. Лучше сейчас, - подбодрил его Попов и зачем-то добавил. – Мы с Ксёндзевичем договорились, что я «незабутку», ну ты понял, съем, а ему гузно достанется. Он всегда любил к ней сзади подкатить… Не против, Земляк?

Но Земляк уже не слышал вопроса, его тело дрожало, осознавая важность момента, мозг разрывался от чувства долга и отвращения. Предстал живой человек – не мать, но Нянька… Зубы впились в правую грудь, и носоглотку заполнила сажа. Потемнело, еще чуть-чуть и он потеряет сознание, понимая, секунда-две ,и он задохнется от этих черных хлопьев. Земляк зажмурился, покачнулся и укусил повторно - запах гари вытравил из легких остатки кислорода. Организм привыкал к горелой горечи, а грудь Няньки медленно, но уверенно исчезала в Земляке. Он старался не пережевывать, глотал большими кусками. Две чернильные струйки брызнули из глаз то ли от накатившего горя, то ли от напряжения. Две черные линии жизни. Угольная пыль и слезы.

JoomShaper